Анна Ставицкая: «Я не хочу быть судьей. Адвокат – моя профессия»

«Адвокатура растеряла свои позиции»


— Ты подписала так называемое «письмо 32-х», письмо адвокатов, которые в марте этого года обратились к главе СК Александру Бастрыкину с просьбой обратить внимание на случай коррупции в Адвокатской палате Башкирии и, в частности, на главу этой палаты Булата Юмадилова. Генри Маркович Резник назвал подписантов «доносчиками», а СК через несколько месяцев возбудил уголовное дело по факту возможной коррупции. Эта история обозначила важную вещь: в адвокатском сообществе существует раскол. Есть адвокаты, которые недовольны тем, что так называемые чиновники от адвокатуры, те, кто представляет руководство ФПА (Федеральной палаты адвокатуры), не защищают рядовых адвокатов. Когда тебя удалили из судебного процесса в Ростовском окружном военном суде (по делу Сергея Зиринова), адвокатское сообщество тебя не защитило.


— Адвокатура уже очень давно неоднородна. Есть адвокаты, которые добиваются успеха своими знаниями и трудом, есть адвокаты, которых называют «несуны», то есть те, кто якобы достигает нужного результата путем взяток. Есть известные адвокаты, а есть те, которые зарабатывают на жизнь «бесплатными» делами, то есть делами, за которые платит государство. Есть более прогрессивные адвокаты, есть менее прогрессивные. Так что нельзя сказать, что в адвокатуре существует раскол. Важно другое — адвокатура в современных реалиях нашего правосудия занимает последнюю строчку в рейтинге влияния. Любой адвокат, который занимается практикой, скажет, что каким бы профессиональным адвокат ни был, как бы он ни был прав в своей юридической позиции, он добивается гораздо меньших результатов, чем даже самый глупый прокурор, потому как


следствие и прокуратура — властные влиятельные органы, которые слушает суд, а адвокат для суда — помеха. И в этом, безусловно, виноваты и сами адвокаты.



После удаления меня из процесса формально адвокатская палата Москвы меня защитила, так как не признала в моих действиях дисциплинарного проступка, несмотря на требование судьи привлечь меня к ответственности. Но дело в том, что удаление адвоката из процесса — это не только моя личная история. Из-за того, что не существует серьёзной позиции адвокатского сообщества по поводу незаконного отстранения адвокатов из судебных процессов, таких случаев становится все больше и больше. И адвокатское сообщество достойно не реагирует на это. Мне кажется, что задача, например, Федеральной палаты адвокатов — собрать все такие случаи, проанализировать и высказать по этому поводу жесткую позицию.


— Кому высказать?


— Суду.


— А как это происходит? Ведь адвокаты независимы, они не относятся к Минюсту, они вообще как бы сами по себе, да? А если, например, условный глава федеральной палаты господин Пилипенко напишет письмо в Верховный суд и скажет: «Вот 100 наших адвокатов, к примеру, удалили из судебных процессов, по нашим оценкам, совершенно необоснованно» — глава Верховного суда Вячеслав Лебедев его услышит?


— Во-первых, Федеральная палата адвокатов совершенно не должна идти на поклон к председателю Верховного суда. Это должна быть жесткая позиция о том, что суды не имеют права допускать случаи незаконного удаления адвокатов из процесса. Это должно быть мнением адвокатского сообщества.


«Адвокатские чиновники должны защищать своих адвокатов»


— А почему тогда адвокатское сообщество и чиновники от адвокатуры не протестуют? Почему, например, они ничего не делают в такой вопиющей ситуации, когда адвокаты вынуждены стоять в очередях, чтобы попасть к своим подзащитным? Например, в Лефортовской тюрьме они вообще должны жеребьевку проводить. Что делать? Выходить на пикеты?


— В апреле 2019 года состоялся Всероссийский съезд адвокатов. На нём была вынесена резолюция относительно этого самого пресловутого «письма 32-х». На съезде посчитали очень важным делом высказаться по этому поводу и осудить адвокатов, подписавших письмо. Кстати, осудили, даже не выслушав их позицию. Но о том, что адвокатов, несмотря на УПК, несмотря на постановление Верховного суда РФ, до сих пор без разрешения следователя не пускают в СИЗО «Лефортово», о том, что


в нарушение Конституции, УПК и в нарушение Европейской конвенции нарушается право на защиту людей, этим вопросом Федеральная палата и не думала заняться.



Более того, некоторое время назад адвокатская палата города Москвы осудила адвоката Ольгу Динзе за то, что она попыталась вынести из СИЗО тетрадку с позицией своего подзащитного по делу.


— Имеет ли право адвокат выносить письма своего подзащитного из СИЗО?


— Согласно закону, вся переписка заключенного должна проходить через администрацию и подвергаться цензуре. На этом основании администрация считает, что обвиняемые не должны ничего передавать адвокатам. Однако позиция подзащитного — это уже никакая не переписка, а сведения, содержащие адвокатскую тайну, которые не могут быть подвергнуты цензуре, а значит, и передаваться через администрацию. Это конфиденциальные сведения, которые подзащитные доверяют своему адвокату. Когда человек находится под стражей, он свою позицию не может по-другому передать адвокату, как только вручив лично на свидании.


Кроме того, в «Лефортово» все устроено таким образом, что адвокат не может попасть к своему подзащитному, когда он хочет и когда это необходимо. То есть Ольга могла прийти в этот изолятор, например, с самого утра, а попала к подзащитному из-за очереди только в конце дня.


В 17.30 обычно адвоката уже уводят из изолятора. За такой промежуток времени невозможно обсудить и выработать позицию по делу. А в следующий раз Ольга могла бы попасть в СИЗО только через 10 дней, потому что из-за очередей раньше попасть невозможно, а ей уже сейчас необходимо было выяснить позицию своего подзащитного. Существует такое понятие, как адвокатская тайна, и никто не может влезать в одну из самых важных составляющих справедливого правосудия — отношения между адвокатом и его подзащитным.


Почему нужно все передавать через администрацию тюрьмы? Для того чтобы вся эта переписка стала известна противоположной стороне?



— Что должны делать адвокатские чиновники, чтобы защитить простых адвокатов?


— Адвокатские чиновники должны защищать адвокатов так, чтобы государственные органы понимали, что адвокатура имеет огромный вес в системе правосудия, и в том случае, если права адвоката будут нарушаться, они будут прекрасно знать, что адвокатское начальство будет биться за своих коллег.


— Недавно мы наблюдали историю с преследованием краснодарского адвоката Михаила Беньяша, на его защиту встали адвокаты совершенно разных коллегий. Это история солидарности. Получается, что в каких-то критических ситуациях адвокаты всё-таки могут сплотиться, так ведь?


— Конечно, адвокаты часто сплачиваются, и вообще среди адвокатов большинство умных, сильных и очень смелых людей. Просто адвокат делает свою работу на своём месте, и многим адвокатам из-за того, что у них обширная практика, некогда, что называется, заседать в заседаниях.


— Что значит заседать в заседаниях?


— Это означает, что некогда занимать какие-то посты в наших коллегиях и участвовать в этих самых заседаниях, на которых, собственно говоря, решается судьба адвокатуры. Возможно, если бы вот эти самые смелые адвокаты, которые отстаивают права своих подзащитных в суде и на следствии, тоже заняли какие-то посты, тогда бы что-то изменилось в лучшую сторону.


И, возможно, они бы с таким же жаром отстаивали права адвокатов перед нашей властью, поднимая тем самым престиж адвокатского сообщества.



— Получается, что это вопрос адвокатской занятости?


— Да. Это вопрос адвокатской занятости. Но, безусловно, если захотеть — можно на все найти время, просто нужно быть к этому готовым, понимать ответственность и пытаться что-то изменить, и, если ты именно с таким настроем идёшь, тогда, конечно же, это может получиться. Я не знаю, готова ли я к такой деятельности, пока мне нравится заниматься именно своей адвокатской практикой.


«Адвокатов надо выбирать, как врачей»


— Меня часто спрашивают: как выбрать адвоката? Вот, например, по одному делу какое-то время работали одни адвокаты, а потом родственники клиента сказали: «Нет, эти нам не подходят, мы почитали о них в интернете и увидели, что у них не так много выигранных дел. Мы хотим взять других адвокатов». И адвокатов поменяли. Они правильно поступили? По каким критериям клиенты выбирают адвоката?


— Клиенты смотрят на известность адвоката, на его возможности, его связи, на его успешность.


— О какой успешности адвоката можно говорить при российском правосудии, где оправдательные приговоры составляют меньше 1 %? У одного адвоката, который, допустим, проработал 10 лет, 5 выигранных дел, другой работал 20 лет — у него 6 выигранных дел. И что? С твоей точки зрения, это правильная оценка профессионализма? Вот тебя, например, почему выбирают?


— Я не знаю, почему меня выбирают, но, в принципе, мои подзащитные говорят мне о том, что, во-первых, меня знают как адвоката, который является специалистом в области Европейского суда. Во-вторых, меня знают, потому что считают меня неплохим специалистом в области суда присяжных и экстрадиции.


— Сколько у тебя оправдательных приговоров?


— Вообще, за мою адвокатскую практику у меня было пять оправдательных приговоров. Это, конечно, не очень много за 20 лет. Но и немало при нашем правосудии.


— Вот, например, вы, адвокаты, собираетесь и между собой обсуждаете, у кого сколько оправдательных приговоров?


— Мы всегда очень смеемся, когда, например, в интернете читаем вот такое: «специалист по оправдательным приговорам», или «каждый второй — оправдательный приговор», или «50 оправдательных приговоров». Но человек, который когда-нибудь ходил в суды, понимает, что это полная фикция, что от такого адвоката надо бежать, теряя тапки, потому что такой адвокат точно не поможет.


Адвокатов надо выбирать, как врачей, исключительно по рекомендации.



Адвокатов нужно выбирать, исходя из их репутации, выбирать тех, о которых известно, что он хорошо работает по делу.


— А что значит работа адвоката?


— Это совокупность многих факторов. Адвокат должен хорошо писать, хорошо говорить, иметь аналитический склад ума, отличную реакцию, хорошую память, потому что адвокат должен проанализировать большое количество материала и выдать определенную стратегию. При этом адвокат должен ещё понимать, что нужно делать, идя по тонкому льду защиты, для того чтобы не навредить своему подзащитному. Он должен выстроить всю стратегию защиты, выстроить позицию своего подзащитного и под эту позицию подложить доказательства. То есть хороший адвокат должен много чего уметь делать, и самое главное в адвокате — чтобы у него был задор, что называется, глаз горел. Потому что если адвокат будет всё время говорить о том, что у нас ужасное правосудие, то ничего хорошего не получится.


— Известность тебе как адвокату принесли так называемые правозащитные дела. Это дело ученого Игоря Сутягина, обвиняемого в шпионаже, дела выставки «Запретное искусство», защита Юрия Самодурова и Виктора Ерофеева. Дело Мурада Гарабаева — его выдали из России по запросу Генпрокуратуры Туркмении, и, если бы не твоя жалоба в ЕСПЧ, благодаря которой его вернули обратно, он бы погиб в туркменской тюрьме. А потом ты перестаешь заниматься подобными делами, а вступаешь в длительные судебные процессы бизнесменов, бывших депутатов, теперь вот защищаешь сенатора Арашукова. И ты больше не занимаешься этими правозащитными делами. Почему так?


— Во-первых, я никогда и не прекращала заниматься этой деятельностью, которую ты называешь правозащитной. Но на самом деле я не могу отделить правозащиту от адвокатуры, потому что адвокат — это и есть правозащитник, так как его главная задача — защищать права человека. Я занималась и в последнее время такими делами, например, дело Ивана Белоусова ( — З. С.). Сейчас я представляю интересы потерпевших в деле об убийстве журналистов в Центральноафриканской Республике, и, если ко мне будут обращаться с так называемыми правозащитными делами, я также буду ими заниматься.


«Мне очень повезло с моими подзащитными»


Фото: РИА Новости


— Могла бы ты рассказать о своём самом любимом деле и о своём самом нелюбимом деле?


— Мне очень повезло, в моей адвокатской практике практически каждое дело — любимое. Просто потому, что мне очень повезло с моими подзащитными.


— Влюбляешься в своих подзащитных?


— Мне они нравятся. Мои подзащитные — очень достойные, очень интересные, сильные личности, и с очень многими мы уже после судебных процессов остаемся в хороших отношениях. Последнее моё дело, которое я считаю делом моей жизни, — процесс в отношении предпринимателя Сергея Зиринова. Я считаю, что он был осужден незаконно. У меня есть факты, что на присяжных оказывали давление, и они вынесли обвинительный вердикт, несмотря на сомнительность доказательств.


Для меня это стало большим потрясением. До сих пор не могу восстановиться, хотя прошло уже три года.



Но я продолжаю отстаивать его невиновность. Сейчас у меня другое интересное дело — в отношении предпринимателя Константина Пономарева. 9 июля Люберецкий суд вынес в отношении него совершенно безумный приговор — 8 лет лишения свободы за ложный донос!


— Об этом деле очень мало писали в прессе.


— Константин Пономарев с нуля создал своё предприятие и смог выиграть суд у такого монстра, как «Икеа». Подчеркиваю: не суд вынес решение в пользу Пономарева, а «Икеа» заключила мировое соглашение с Пономаревым. То есть «обвинения» в адрес Пономарева, что он «купил суд», несостоятельны. И Пономарев по этому мировому соглашению получил 25 млрд рублей.


«С юридической точки зрения такого дела быть не может»


— А что было потом?


— Впоследствии у него возник затяжной судебный, если так можно сказать, конфликт с «Икеа». И судебная тяжба привела к тому, что Пономарев оказался в СИЗО по обвинению в ложном доносе, мошенничестве и неуплате налогов. В Люберецком суде рассматривалось дело по обвинению в ложном доносе (по мошенничеству и неуплате налогов ещё идёт предварительное следствие).


Пономарева в этот раз обвиняют в том, что он совершил ложный донос в отношении себя самого.



— Как человек может совершить ложный донос в отношении себя самого и чем это вредит государству?


— С точки зрения обвинения, для того чтобы впоследствии использовать решение судов в своих тяжбах с «Икеа», Пономарев создал организованную группу и в составе этой организованной группы подавал заявления о клевете в мировой суд, чем совершил ложный донос. Было подано четыре заявления в мировой суд, и обвинение считает, что было четыре эпизода ложного доноса. Рассмотрение трёх заявлений закончилось вынесением оправдательных приговоров, по четвертому заявлению производство по делу суд прекратил.


В этой организованной группе, по версии следствия, были он, его адвокат и ещё четверо, которые ему помогали в подаче этих самых заявлений в мировой суд и выступали в суде.


— Эти люди тоже под стражей?


— Нет, они не под стражей. Под стражей только Пономарев. Его адвокат — под домашним арестом. Прокуроры просили и адвокату назначить наказание в виде восьми с половиной лет лишения свободы и на три года запретить заниматься юридической деятельностью. По версии обвинения, эта организованная группа, которую сплотил Пономарев, подавала в мировой суд заявления о клевете. Первое заявление было подано самим Пономаревым. В этом заявлении он написал, что один из членов этой группы его оклеветал. Три других заявления были поданы в отношении Пономарева о том, что это он оклеветал других людей. Обвинение считает эти заявления ложным доносом, потому что, по версии обвинения, на самом деле никаких сведений никто не высказывал, а то, что было указано в заявлениях в суд, не соответствовало действительности.


— Бред какой-то.


— Да, с юридической точки зрения такого дела не может быть, потому что его не может быть никогда. Дело в том, что этими самыми приговорами мирового суда, которые вступили в законную силу, установлено, что между Пономаревым и вот этими людьми, которые как будто бы входили в состав организованной группы, состоялись встречи в определенное время в определенных местах, и на этих встречах высказывались определенные сведения. И эти сведения соответствовали действительности. Суд принял их во внимание и вынес оправдательные приговоры, потому что пришел к выводу, что никакой клеветы не было


У нас существует такое понятие, как преюдиция, согласно которому обстоятельства, установленные вступившим в законную силу приговором, признаются судом, прокурором, следователем, дознавателем без дополнительной проверки.


Кроме того, Пономарев в трёх процессах о клевете в мировом суде являлся подсудимым. То есть получается, что он написал ложный донос на самого себя.


Ложный донос на самого себя невозможен с юридической точки зрения. А Пономарева именно в этом и обвиняют, так как обвинение говорит, что Пономарев организовал подачу заявления в мировой суд о клевете, при этом Пономарев выступал тем человеком, который клеветнические сведения сам и высказывал, а значит, доносил на самого себя.


— Мне непонятны две вещи. Почему, получив 25 млрд рублей от «Икеа», Пономарев продолжал с ней судиться? И второй вопрос: зачем придумали такое абсурдное преступление?


— Продолжал он судебные процессы с «Икеа», потому что «Икеа» пользовалась его генераторами и не платила арендную плату в течение нескольких лет, и 25 млрд — это были деньги за определенный промежуток времени, а ещё остался другой промежуток времени. Соответственно, он просто подал ещё один иск. И, как считает Пономарев, дело в отношении него, скорее всего, было инициировано «Икеа» для того, чтобы прервать судебную тяжбу против них.


— Ты надеялась, что тебе удастся убедить судью в невиновности твоего подзащитного и в абсурдности этого дела?


— Доказывать это даже не нужно, судья Люберецкого суда Журавлева не может не понимать, что с юридической точки зрения это дело — совершеннейший абсурд. С точки зрения закона никакого другого приговора, кроме как оправдательного, быть не могло. Но прокурор попросил восемь с половиной лет, и судья дала восемь! Думаю, что это первое такое дело в истории российского правосудия.


Источник: “https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/07/12/81215-anna-stavitskaya-ya-ne-hochu-byt-sudiey-advokat-moya-professiya”